Слово «дача» на иностранные языки не переводится. Так и пишут: dacha. Но что означает эта непереводимость? Что дача — такой же национальный феномен, как matrioshka, samovar, vodka. Конечно, водке можно найти аналоги. Но иностранцу сложно осознать, что на самом деле значит vodka для русского человека — как и dacha. А и то, и другое слово — синонимы слова «свобода» (поелику иной свободы у него никогда и не было).
Дачный бум начался в России в конце XIX века, когда на исторической сцене возник новый — средний — класс. «До сих пор в деревне были только господа и мужики, — говорит идеолог дачного строительства Ермолай Лопахин, — а теперь появились еще дачники». «Начиная с мелкого лавочника, приказчика, артельщика и до богатого банкира, директора канцелярии и жуира включительно — все с наступлением первых же весенних дней мечтают только о том, как бы провести лето вне „пыльного“ города, на даче, на „чистом воздухе“».
При этом никакой архитектуры на первом этапе дачного бума мы не видим: под дачи сдаются крестьянские дома или пристройки к ним. В рассказе Ивана Бунина «На даче» (1895) находим характерное уточнение: «Дом не походил на дачный; это был обыкновенный деревенский дом, небольшой, но удобный и покойный». Но это еще хороший вариант, в рассказе же Антона Чехова «Кулачье гнездо» (1885) все выглядит куда трагичнее: «Кузьма вводит нанимателей в ветхий сарайчик с новыми окнами. Внутри сарайчик разделен перегородками на три каморки. В двух каморках стоят пустые загадки». — Нет, куда жертва? — заявляет тощая дама, брезгливо оглядывая мрачные стены и запороже. — Это сарай, а не дача. И смотреть нечего, Жорж… Тут, наверное, и течет, и дует. Невозможно жить!»
Подобные диалоги можно будет услышать и спустя сто лет — среди желающих снять угол в Кратово или Перкушково. Потому что, наряду с практической задачей «провести лето на природе», дача быстро становится модой и отражением социального статуса, ради чего горожанин готов на все. «Точно так же как у петербуржцев, — пишет в 1894 году архитектор Константин Полуянский, — у многих жителей провинциальных городов дача — пассия, род недуга, и нет такой жертвы, которую они не принесли бы ради удовольствия поселиться где-нибудь в барачной, подверженной течи и сквозному ветру конуре, очень часто среди воображаемых только „полей и лесов“, и все это ради тщеславного удовольствия иметь право сказать: „Мы также живем на даче!“»
А «для крестьянина-дачевладельца дача — это стойло для посылаемой ему Богом на лето коровы, в лице городского „постояльца“, и почел бы он себя осиновым чурбаном, если бы не стал доить ее елико возможно, — продолжает Полуянский. — Все помыслы крестьянина-дачевладельца устремлены летом на выжимание из дачника. Взирая на водворившегося у него под крышей дачника, как на свою дойную корову в стойле, поселянин любовно называет его „моим“, неотступно стоит на страже его кармана и готов разодраться, если хоть один двугривенный из него, за какие-нибудь там услуги, проскользнет мимо его руки в руки, например, соседей».
На втором этапе дачного бума на сцену выходит девелопер, коего Чехов и запечатлел в «Вишнёвом саде». Лопахин прекрасно описывает экономику процесса: «Ваше имение находится только в двадцати верстах от города, возле прошла железная дорога, и если вишнёвый сад и землю по реке разбить на дачные участки и отдавать потом в аренду под дачи, то вы будете иметь самое малое двадцать пять тысяч в год дохода. <...> Местоположение чудесное, река глубокая».
Лопахин точно обозначил главные составляющие успеха: близость к городу, наличие железной дороги, большая территория, река как основное развлечение. Из-за всей этой прагматики снова нет никакой эстетики: какой будет архитектурный тип дачи — неважно.
Она, конечно, появляется — в начале XX века, но описать ее сложно именно потому, что явление это было таким разнообразным, какого русская архитектура раньше не знала. Все-таки даже изба — при всем ее многообразии и региональных вариациях — была более однообразна, продиктованная более утилитарными нуждами. Здесь же есть новое, практически революционное, ощущение временной установки: движение, строительство, но и не на века. Способствовали разнообразию не только функция (отдых), но и аналогии с «городским домом», и вкусы (эклектика освободила от догмата единства стиля), и место (природа, которая недаром рифмуется со «свободой»), и материал (уже не только бревно, но и брус, и каркас).
Архитектура дачи: между модерном и самостроем
Типичная дача — двухэтажная, с непременной террасой (или верандой с мелкой расстекловкой), с башенкой (или эркером). Планировка её редко имела твёрдые принципы, кроме того что наверху чаще были крохотные спальни (и/или кабинет), а внизу — гостиная, столовая, кухня (последняя иногда оборудовалась в пристройке, но удобства могли быть и вовсе во дворе). Главным же отличием дачи от любого другого типа негородского жилья является та самая терраса (веранда), которая символизирует специфику данного времяпрепровождения: вроде бы на природе, но не в огороде, а главное — под крышей. И без упоминания террасы не обходятся ни одни мемуары.
«И какие дачи! — вспоминает художник Константин Коровин. — Из сосны, с резьбой, фигурными украшениями. Внутри дача разделялась на комнаты. Из зала через стеклянную дверь выходили на террасу; на террасе обедали, пили чай. Терраса опускалась в сад, полный сирени и жасмина. Эти дачи были как новые игрушки, выглядывающие из леса. В даче пахло сосной, из лесу неслись ароматы цветов и сена. Хорошо было жить на даче — как в раю».
Коровин построил дачу в Ратухино в двух километрах от дома своего друга Фёдора Шаляпина, который тот описывал так: «Смешной, по-моему, несуразный какой-то, но уютный, приятный. <…> Втроём строили мы этот деревенский мой дом. Валентин Серов, Константин Коровин и я. Рисовали, планировали, наблюдали, украшали».
Непосредственным исполнителем был плотник — Борис Кустарников, «всеобщий наш любимый, крестьянин той же Владимирской губернии Чесноков». Зодчего же Шаляпин вспоминает разве что не с насмешкой: «Был архитектор, некий Маэврин, — по-дружески мы называли его Анчуткою».
А это, между прочим, тот самый Виктор Маэврин, который построил в Москве три десятка доходных домов, а также знаменитый «мавританский» дом Арсения Морозова на Воздвиженке.
Тем не менее небрежность Шаляпина имеет понятные корни: хотя строятся дачи и по образцовым проектам (а проекты часто собираются и издаются отдельными книгами — одну из самых популярных как раз и сделал Константин Полуянский), архитекторов на всех не хватает, и дачный бум открывает эру самостроя, которая не закончится в России никогда и не раз взорвётся феерическими шедеврами (одним из которых начинается основная часть этой книги). Тем не менее самые яркие объекты строят всё-таки профессионалы — задавая планку и предоставляя образцы для бесконечного подражания. Их усилиями в дачную архитектуру проникает (и усваивается на изумление легко, невзирая на очевидное противоречие его текучих форм природе дерева) новый стиль — модерн.